К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране сложился один из самых продвинутых цифровых рынков в мире. Крупные IT‑компании в целом смогли пережить и войну, и санкции, но из страны уехали тысячи квалифицированных специалистов. Те, кто остались, стали свидетелями того, как постепенно блокируются десятки популярных сервисов — от соцсетей до игровых платформ, а в приграничных регионах регулярно происходят отключения связи. В 2026 году власти еще сильнее закрутили гайки: начали тестировать «белые списки» разрешенных ресурсов, заблокировали телеграм и многие VPN‑сервисы, в том числе те, которыми пользовались российские разработчики. Несколько работников IT‑отрасли из московских компаний рассказали, как они переживают эти изменения и что думают о будущем российского интернета.
В тексте встречается ненормативная лексика.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Чувствую, будто над головой повисла серая туча»
проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами переписывались в телеграме — никаких официальных запретов на его использование для рабочих задач не было. Формально, конечно, корпоративная коммуникация должна вестись по электронной почте, но это ужасно неудобно: невозможно понять, прочитано ли письмо, ответы приходят с задержкой, часто возникают проблемы с вложениями.
Когда с телеграмом начались серьёзные проблемы, нам пришлось в авральном порядке искать замену. У компании уже давно есть собственный мессенджер и сервис для видеозвонков, но распоряжения «общаться только там» так и не появилось. Более того, нам прямо запретили отправлять через этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы, потому что он не обеспечивает должную защиту и конфиденциальность переписки. Это выглядит абсурдно: собственный инструмент связи признан небезопасным.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения часто доходят с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет удобных каналов, как в телеграме, не видно, прочитано ли сообщение. Приложение лагает, клавиатура перекрывает часть переписки, последние сообщения не отображаются.
В итоге в компании каждый выкручивается как может. Старшие коллеги общаются через Outlook, что для мгновенной коммуникации совершенно не подходит. Большинство всё равно остаётся в телеграме. Я тоже продолжаю им пользоваться и постоянно переключаюсь между разными VPN‑сервисами: корпоративный не даёт доступ к телеграму, поэтому для связи с коллегами приходится включать личный, иностранный VPN.
Никаких разговоров о том, чтобы помочь сотрудникам обойти блокировки, я не слышала. Скорее, ощущается тренд на полный отказ от «запрещённых» ресурсов. Коллеги реагируют иронично, как на очередной курьёз: «Ну вот, ещё один прикол». Это отношение меня очень угнетает. Кажется, что я одна по‑настоящему осознаю, насколько сильно ужесточились ограничения, и одна нахожусь внутри всего этого пиздеца.
Блокировки серьёзно осложняют жизнь — и в плане доступа к информации, и в плане связи с близкими. Постоянно ощущаешь тяжёлое, давящее состояние, будто над тобой висит серая туча, не дающая поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в какой‑то момент ограничения просто сломают тебя, и ты безвольно примешь новую реальность, хотя меньше всего этого хочешь.
Про планы обязать сервисы блокировать пользователей с VPN я слышала лишь вскользь. Сейчас новости читаю очень поверхностно: морально трудно вникать. Возникает ощущение, что личная приватность просто исчезает, а повлиять на это никак нельзя.
Единственная надежда — что существует некая «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода. Когда‑то и VPN не было в нашей повседневной жизни, а потом они появились и долгое время спасали ситуацию. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с текущими ограничениями, найдутся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — всё равно что вернуться к гужевому транспорту»
технический директор в московской IT‑компании
До пандемии на российском рынке было огромное количество зарубежных технических решений и вендоров. Интернет развивался очень быстро, росло покрытие, скорости были отличными не только в столице, но и в регионах. Операторы связи предлагали безлимитные тарифы по низким ценам.
Сейчас картина куда мрачнее: сети деградируют, оборудование устаревает, замена и обслуживание происходят несвоевременно, развитие новых сетей и расширение проводного интернета идёт с большим трудом. Особенно остро это проявляется на фоне отключений связи из‑за угрозы беспилотных атак, когда мобильные сети просто глушат, а альтернативы в этот момент нет. Люди массово подключают проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Я, например, уже полгода не могу провести интернет на даче. С технической точки зрения развитие явно идёт вспять.
На рабочие процессы всё это в первую очередь влияет на формат удалённой работы. Во время пандемии многие компании осознали, насколько выгоден и удобен удалённый режим. Теперь же из‑за отключений интернета сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, а это дополнительные расходы на рабочие площади и инфраструктуру.
Наша компания небольшая, и вся инфраструктура — собственная: мы не арендуем чужие серверы и не используем внешние облака.
Попытки полностью заблокировать VPN кажутся мне нереалистичными. VPN — это не один конкретный сервис, а технология. Запретить её без тяжёлых последствий — всё равно что заменить автомобили гужевым транспортом. Современная финансовая система во многом строится на VPN‑соединениях: блокировка всех протоколов мгновенно парализует банкоматы, платёжные терминалы и массу других сервисов.
Скорее всего, власти продолжат точечно закрывать конкретные сервисы. Но поскольку мы внутри используем собственные решения, рассчитываю, что компания пострадает минимально.
Что касается «белых списков», сама идея — технически понятная: формировать защищённые сети с заранее одобренными ресурсами. Проблема в том, что механизм попадания в такие списки пока непрозрачен, в них включено ограниченное число компаний. Это создаёт кривую конкуренцию на рынке и даёт простор для коррупции. Бизнесу нужен ясный, единый и максимально честный порядок включения в «белые списки».
Если компания получает доступ к «белому списку», то её сотрудники могут удалённо подключаться к внутренней инфраструктуре, а через неё — и к внешним ресурсам, в том числе зарубежным, необходимым для работы. При этом сами иностранные платформы в такой список, скорее всего, не попадут, поэтому для выхода за рубеж через VPN всё равно придётся использовать собственные решения.
Я отношусь к усилению ограничений достаточно прагматично: если появятся новые барьеры, будем искать новые способы обхода. В прошлые волны блокировок мы смогли сохранить работоспособность команды, заранее подготовив технические решения, и продолжать работу привычными инструментами.
Часть ограничений, связанных с угрозой беспилотных атак или с блокировкой откровенно экстремистских ресурсов, я могу понять. Но есть и такие, которые вызывают вопросы — вроде блокировок крупных платформ, где помимо неудобного для властей контента есть масса полезного. Вместо того чтобы закрывать целые площадки, логичнее было бы активно присутствовать на них и отстаивать свою позицию, конкурируя за внимание аудитории.
Особое раздражение вызывают идеи лишать доступа к приложениям пользователей с включённым VPN без разбора. На практике это ударит и по тем, кто использует VPN исключительно для безопасного доступа к рабочей инфраструктуре. Прежде чем вводить подобные меры, бизнесу нужен чёткий перечень одобренных клиентов и технологий, а не запреты «вслепую».
«Жить стало неудобно, но уезжать из‑за рилсов странно»
фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Власти во многих странах стремятся построить собственные суверенные интернет‑пространства. Китай в этом смысле был первым, теперь похожим путём идём мы, и, вероятно, к этому склоняются и другие государства. С точки зрения власти желание иметь полный контроль над интернетом внутри страны вполне логично.
Да, это раздражает: блокируются привычные сервисы, их аналоги пока выглядят сырыми, привычки пользователей ломаются. Но если когда‑нибудь российские замены смогут полностью покрыть функциональность, жизнь более‑менее наладится. В стране достаточно талантливых разработчиков — тут вопрос в политической воле.
На мою работу последние блокировки почти не повлияли. В компании телеграм давно не используется: у нас свой внутренний мессенджер, с каналами, тредами и продвинутыми реакциями, чем‑то похожий на Slack. На десктопе он работает отлично, на айфоне — не так плавно, как хотелось бы, но в целом функционален.
Корпоративная культура у нас такая, что стараемся использовать максимум собственных решений. Поэтому для разработчиков статус телеграма не имеет значения. Что происходит в других отделах, сказать не могу.
Часть западных нейросетей нам доступна через корпоративные прокси. Инструменты уровня продвинутых ИИ‑агентов, которые пишут код, вроде аналогов Claude Code, закрыты: служба безопасности считает, что через них может утекать исходный код. Зато компания активно развивает свои модели, обновляя их практически каждую неделю. Скорее всего, многое вдохновлено зарубежными решениями, но на практике это работает, и мы широко используем внутренний ИИ в разработке.
С точки зрения рабочего процесса влияние ограничений близко к нулю. Но как обычному пользователю мне очень неудобно каждые 20 минут включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому ко многим политическим решениям я отношусь скорее как к источнику бытовых сложностей: просто неудобно.
Наиболее болезненно сказались ограничения на общение с родственниками за границей. Чтобы созвониться с близкими, приходится вспоминать, какие сервисы ещё доступны здесь и там, настраивать обходы — на это уходит масса времени и нервов. Появляются новые отечественные мессенджеры, но не все готовы их устанавливать из‑за опасений насчёт слежки. Я к этому отношусь проще: в эпоху тотальной цифровизации практически любое приложение так или иначе собирает данные, а для мигранта с обязательным приложением геолокационного контроля особой разницы нет.
Жить в России стало менее комфортно, но я не уверен, что это подтолкнёт меня к немедленному переезду. В основном я использую интернет для работы, а критично важные для работодателя сервисы, вероятно, будут защищены в первую очередь. В быту я смотрю мемы и короткие видео — уезжать из‑за запрета рилсов кажется странным.
Единственный рубеж, при котором я бы всерьёз задумался об отъезде, — если ограничения начнут мешать базовой инфраструктуре: системам доставки, такси, банковским приложениям. Пока они работают, серьёзного повода уезжать я не вижу.
«Если введут белые списки по‑настоящему, я просто не смогу работать»
iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних сервисов давно перевели на корпоративные решения или доступные российские альтернативы. От программ зарубежных брендов, ушедших с рынка и отключивших поддержку российских компаний и пользователей, отказались ещё в 2022 году. Тогда перед банком поставили задачу — максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Некоторые системы, например сбор метрик, мы полностью заменили собственными продуктами. Но есть области, где импортозамещение невозможно: экосистема Apple остаётся монополистом, и нам приходится под неё подстраиваться.
Прямые блокировки VPN нас почти не задевают — используются собственные протоколы. По крайней мере, пока не было ни одного случая, когда утром никто не мог подключиться к рабочей сети. Гораздо сильнее ощущаются эксперименты с «белыми списками». Когда их тестировали в Москве, ситуация выглядела абсурдно: ещё недавно можно было подключиться из любой точки города, а потом достаточно было отъехать от дома — и связь обрывалась.
Официально компания делает вид, что ничего не происходит: никаких новых инструкций на случай нестандартных ситуаций, никаких массовых «возвращений в офис» под предлогом отсутствия техвозможности для удалёнки. Формально всё как прежде.
От телеграма мы отказались ещё в 2022‑м. До этого вся внутренняя переписка шла там, а потом в одночасье всех перевели на корпоративный мессенджер. Честно предупредили, что система сырая и полгода придётся терпеть, пока её доработают. Что‑то действительно улучшили, но до прежнего удобства далеко, и общаться там всё равно некомфортно.
Часть сотрудников закупила дешёвые смартфоны на Android специально под корпоративные приложения, опасаясь, что рабочий софт может «подслушивать» личный телефон. Я считаю эти страхи преувеличенными — особенно в случае с iOS, где система куда жёстче ограничивает возможности фонового мониторинга.
Я внимательно читал методичку Минцифры по выявлению VPN у пользователей. Реализовать описанные там требования на iOS практически невозможно: система закрыта, и разработчику даётся очень ограниченный доступ к информации о других приложениях. Реально отслеживать, какими программами пользуется человек, можно разве что на взломанных устройствах.
Предложение автоматически блокировать доступ к приложениям при включённом VPN выглядит странно и с точки зрения здравого смысла, и с технической. Это удар по огромному числу людей, которые живут за границей, но продолжают пользоваться российскими сервисами, включая банковские. Как в такой ситуации отличить реальное нахождение за рубежом от работы через VPN?
Кроме того, многие VPN‑сервисы позволяют настраивать раздельное туннелирование: пользователь сам решает, какие приложения ходят без VPN, а какие через него. Массовая борьба с VPN подобными методами представляется мне бессмысленно дорогим и очень трудозатратным проектом. Уже сейчас видно, что технические средства блокировки периодически дают сбой: у части людей время от времени начинают открываться заблокированные без VPN ресурсы.
В перспективе сценарий с повсеместным внедрением «белых списков» выглядит гораздо более реалистичным и, честно говоря, пугающим. Технически проще разрешить доступ лишь к ограниченному набору сайтов и сервисов, чем постоянно расширять блокировки. Именно это, на мой взгляд, и создаёт основные риски для разработчиков и технологических компаний.
Я надеюсь только на то, что многие сильные инженеры, которые могли бы выстроить подобную систему контроля, уехали и не захотят участвовать в подобных проектах по личным убеждениям. Возможно, это самообман, но хочется на это рассчитывать.
Когда обсуждение ограничений только началось, я был уверен, что ответственные ведомства недостаточно компетентны для масштабных блокировок. Но, столкнувшись с «белыми списками» на собственном опыте, понял, что недооценивал их технические возможности. В ситуации, когда доступ к интернету будет строиться по принципу жёстко ограниченного списка, я просто не смогу, например, скачать инструменты разработки от Apple — они в такие списки точно не попадут.
Есть и ещё один момент: помимо основной работы, у меня есть личные проекты, связанные с искусственным интеллектом. Зарубежные нейросети — те же Claude или ChatGPT — в России доступны с трудом. С помощью Claude я могу выполнять в 10–20 раз больше задач, чем без него. Если «белые списки» заработают в полную силу, я лишусь этого инструмента и подведу своих заказчиков. В такой ситуации единственный выход, который я вижу, — переезд.
Меня уже сейчас выбешивает, что VPN приходится держать включённым круглосуточно — даже для банального общения. Моя работа напрямую завязана на интернет, и чем менее он свободен, тем сложнее мне жить. Стоит немного привыкнуть к очередному витку ограничений, как снова прилетает что‑то новое, и ты не успеваешь выдохнуть.
«Свободный интернет держится только тогда, когда доступ есть у большинства»
бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Угасание свободного интернета я переживаю очень тяжело — от происходящего в крупных IT‑компаниях до решений государственных регуляторов. Кажется, что всё подряд пытаются ограничить или закрыть, параллельно выстраивая системы массового контроля. Особенно пугает то, что надзорные структуры не только становятся технически более компетентными, но и подают пример другим странам. Я ожидаю, что во всём мире свободы в интернете будет становиться всё меньше, и любая условная Франция при желании сможет пойти по тому же пути.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и сейчас это всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране блокируется. Запустить один VPN‑клиент, чтобы через него включить второй, не получается — пришлось срочно настраивать двойной туннель: купить новый роутер, поднять на нём VPN, а уже через него подключаться к рабочему. Теперь я захожу на все необходимые ресурсы через два последовательных туннеля. Если «белые списки» начнут действовать повсеместно, эта схема перестанет работать, и я фактически потеряю возможность выполнять свои обязанности. Скорее всего, придётся уезжать.
Крупному российскому IT у меня накопилось много вопросов. Из него довольно быстро ушли те, кто не был готов подстраиваться под усиливающийся авторитаризм. Оставшиеся активы во многом перешли под государственное влияние. Компании продолжают решать интересные технические задачи, но доверие к ним как к защитникам свободного интернета во многом утрачено.
Похожая ситуация и с телеком‑рынком: он поделен между несколькими крупными игроками, рычаги управления которыми сосредоточены в очень узком кругу лиц. Это делает инфраструктуру уязвимой для централизованного контроля.
Работать в российском «бигтехе» я для себя больше не рассматриваю. Меня не устраивает тесное слияние крупнейших платформ с государством. Аналогично я не хочу связывать карьеру с банками или мобильными операторами, которые ещё до нынешних волн блокировок активно шли навстречу любым требованиям к усилению контроля над пользователями.
Я видел, как с российского рынка уходили компании, которые ещё недавно считались предметом гордости местного IT, и полностью обрывали связи с Россией. Это было ожидаемо, но всё равно тяжело наблюдать, как наиболее успешные игроки уходят, оставляя внутри страны всё более закрытую и управляемую экосистему.
Возможности надзорных органов откровенно пугают. Им дали право требовать установки своего оборудования у провайдеров, а бизнесу приходится перекладывать эти расходы на пользователей. Уже после внедрения предыдущих пакетов законов стоимость интернета выросла, и по сути люди начали доплачивать за то, чтобы за ними могли следить.
Сейчас появляются технические средства, позволяющие в любой момент по нажатию кнопки включать режим «белых списков». Пока ещё остаются хаки и протоколы, которые работают даже в этих условиях, но при желании можно заблокировать практически всё. Дополнительную тревогу вызывают идеи отдельно тарифицировать международный трафик: провайдеры сами предлагают подобные модели.
Тем, кто хочет сохранить доступ к открытому интернету, я бы посоветовал поднимать собственный VPN‑сервер. Это не так сложно и недорого: существуют протоколы, которые сложнее отследить и заблокировать, например решения на базе AmneziaWG. При этом один сервер может обслуживать довольно много пользователей.
Важно помогать другим сохранять доступ к свободному обмену информацией. Главная задача нынешних блокировок — не перекрыть каналы абсолютно всем, а сделать так, чтобы большинству было слишком сложно или дорого обходить ограничения. Массовые, хорошо известных VPN‑решения уже закрыты, люди, которые не нашли альтернатив, переходят на одобренные государством сервисы и мессенджеры. Формально им есть куда уйти, но это победа не свободы, а цензуры: часть аудитории отрывают от независимых площадок.
Кто‑то после блокировки телеграма пересаживается на малоизвестные мессенджеры и радуется, что снова «в сети». Но с точки зрения свободного интернета это поражение: надзорные структуры добились своей цели — перетащили значимую часть пользователей на подконтрольные платформы. Они работают на большинство, а не на тот небольшой процент, который в состоянии настроить собственные обходные каналы.
Поэтому, хотя в техническом плане я чувствую себя относительно уверенно и могу обеспечить себе доступ к нужным ресурсам, большой победой это не кажется. Сила свободного обмена информацией в том, что доступ к нему есть у большинства общества. Когда же он остаётся привилегией меньшинства, битва за свободный интернет по сути уже проиграна.
