Павел Быркин / РИА Новости / Спутник / IMAGO / SNA / Scanpix / LETA
После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов критику в адрес российских властей стали высказывать люди, которые раньше публично этого не делали. Многие — впервые с начала полномасштабной войны России против Украины — всерьез задумались об эмиграции. Старший научный сотрудник Берлинского центра Карнеги по изучению России и Евразии, политолог Татьяна Становая полагает, что режим впервые за последние годы подошел к черте возможного внутреннего раскола. Технократы и значительная часть политической элиты явно недовольны курсом на максимально жесткое ограничение интернета, за который отвечает ФСБ. В своем анализе для проекта Carnegie Politika Становая рассуждает, к чему может привести это противостояние.
Крушение привычной цифровой реальности
Признаков того, что у российского режима накапливаются системные проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к постоянному росту числа запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что люди не успевают к ним адаптироваться. Теперь они напрямую затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне стали опираться на удобную цифровую инфраструктуру: пусть она нередко напоминает «цифровой ГУЛАГ», но множество услуг и товаров можно получить быстро и без лишней бюрократии. Даже первые военные ограничения почти не задели эту сферу: заблокированные Facebook и Twitter никогда не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили использовать через VPN, а значительная часть аудитории мессенджеров переключилась на Telegram.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться за считаные недели. Сначала произошли затяжные сбои мобильного интернета, затем была введена блокировка Telegram с попыткой перевести пользователей в госмессенджер MAX, а после под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда взялась продвигать «цифровой детокс» и прелести живого общения, однако такая риторика плохо сочетается с реальностью глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия этих шагов до конца не осознают даже внутри самой власти. Курс на ужесточение цифрового контроля проводится в специфических условиях: инициатива исходит от ФСБ, без полноценного политического сопровождения, а исполнители часто относятся к ней критически. Над всем этим — Владимир Путин, который слабо представляет технические и социальные нюансы происходящего, но фактически дает силовикам карт‑бланш, не вдаваясь в детали.
В результате форсированная кампания по ограничениям в интернете сталкивается с негласным саботажем на более низких уровнях власти, с открытой критикой даже со стороны лоялистов и с растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Общему недовольству способствуют регулярные и масштабные сбои, когда привычные действия — например, оплата банковской картой — внезапно оказываются невозможными.
Кто именно виноват в происходящем, для большинства остается неясным. Но средний россиянин видит перед собой простую картину: интернет работает с перебоями, файлы и видео не отправляются, дозвониться до собеседника сложно, VPN постоянно «отваливается», карты не принимаются, наличные не снять. Сбои в конечном итоге устраняют, но страх и ощущение нестабильности остаются.
Элитное раздражение накануне выборов
Волна общественного недовольства растет всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос для власти заключается не в том, удастся ли ей формально победить, — этот исход почти не вызывает сомнений, — а в том, как провести голосование гладко и без эксцессов в ситуации, когда становится сложнее управлять информационной повесткой, а ключевые рычаги реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики заинтересованы — и политически, и финансово — в продвижении мессенджера MAX. Но при этом они привыкли к специфической экосистеме Telegram: к его автономии, сложным сетям каналов и неформальным правилам игры, выстроенным годами. Практически вся электоральная и информационная коммуникация власти строилась именно там.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, и любая политическая или околополитическая активность в нем находится под их полным контролем. Для чиновников и политических операторов переход в госмессенджер означает не просто более тесное взаимодействие с ФСБ — к этому они привыкли, — а резкое усиление собственной уязвимости перед силовиками.
Безопасность против безопасности
То, что силовые структуры постепенно подминают под себя внутреннюю политику, не новость. Но формально за выборы отвечает внутриполитический блок администрации, а не Вторая служба ФСБ. И там, несмотря на настороженное отношение к иностранным интернет‑платформам, все сильнее раздражены методами, которыми силовики ведут свою борьбу.
Кураторов внутренней политики тревожит не столько сама жесткость ограничений, сколько растущая непредсказуемость и сужение их возможностей воздействовать на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение населения к власти, теперь принимаются без их участия. Дополнительную неопределенность создают неясные военные цели Кремля в Украине и непрозрачные дипломатические маневры.
Планирование выборной кампании в таких условиях сильно осложняется: любой новый сбой связи или интернета может резко изменить общественные настроения, а неизвестно даже, будет ли голосование проходить на фоне формального «мира» или в условиях очевидной эскалации. В фокус все больше выходит административное принуждение, тогда как идеология и работа с нарративами уходят на второй план — вместе с влиянием тех, кто этим занимался.
Война дала силовикам возможность под предлогом всеобъемлющей «безопасности» проталкивать выгодные им решения. Но по мере развития этого курса становится ясно: он реализуется в ущерб более конкретной и понятной безопасности. Абстрактная защита государства достигается ценой снижения защищенности жителей приграничных регионов, бизнеса и самой бюрократии.
В жертву цифровому контролю приносятся жизни людей, которые из‑за блокировок могут не получить вовремя оповещение об обстрелах, интересы военных, испытывающих перебои со связью, и малые бизнесы, не способные выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже проведение пусть несвободных, но убедительных с точки зрения режима выборов — задача, казалось бы, напрямую связанная с его выживанием, — оказывается менее приоритетной, чем стремление установить полный контроль над интернет‑пространством.
Так складывается парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные части самой властной вертикали начинают чувствовать себя более уязвимыми именно из‑за того, что государство непрерывно расширяет сферу контроля в борьбе с гипотетическими угрозами будущего. После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента все заметнее превращается в роль арбитра, склонного к попустительству.
Публичные высказывания Владимира Путина показывают, что ФСБ получила от него «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно эти же заявления демонстрируют, насколько далеко глава государства отстоит от практической стороны цифровых вопросов и не стремится вникать в их детали.
Силовики против технократов
Однако и для самой ФСБ обстановка далека от комфортной. При всей возросшей роли силовиков российский режим институционально во многом сохраняет довоенный облик. В нем по‑прежнему присутствуют влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит наполнение бюджета, и расширившийся внутриполитический блок, усиливший позиции за пределами страны после перераспределения кураторских полномочий.
Курс на тотальный цифровой контроль проводится без одобрения этой части элиты и зачастую вопреки ее интересам. Возникает вопрос: кто в итоге возьмет верх? Сопротивление, исходящее от политико‑технократического ядра, подталкивает ФСБ к еще более жестким действиям. Ответом на публичные возражения даже лояльных фигур становятся новые репрессивные шаги.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, приведет ли усиление давления к новому витку внутриэлитного сопротивления — и сможет ли ФСБ с ним справиться. Неопределенности добавляет растущее сомнение в способности пожилого Путина определить стратегию выхода из войны или победы в ней, а также в его понимании реальной ситуации в стране. Президент все меньше стремится вмешиваться в работу тех, кого считает «профессионалами» в силовых структурах.
Главное преимущество Путина всегда заключалось в его силе и способности выступать конечным арбитром. Лидер, которого воспринимают как слабого, оказывается не нужен никому, включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России вступает в активную фазу.
